Тоня посмотрела на себя в зеркало заднего обзора, убрала светлую прядь за ухо, оскалилась – не осталось ли в зубах чего после обеда. Поправила воротник. Улыбка, причёска, одежда – всё идеально. Впрочем, в этот раз регулярным фэйс-контролем на выходе из машины можно было и пренебречь.
Открыв дверцу, она пару секунд мрачно оглядывала дворик, в котором припарковалась. Старый потрескавшийся асфальт, местами растёртый в крошку и смешавшийся с землёй. Покосившаяся лавочка. Старая, ещё советских времён, песочница. Ржавая урна.
Обычный унылый двор обычного унылого провинциального городка. Двумя нелепыми, выбивающимися на общем сером фоне яркими пятнами были клумбы у подъезда – ухоженные, высаженные с фантазией и любовью.
Тоня вышла из машины. Взяла из багажника пару продуктовых пакетов и ещё один – большой, пухлый, с логотипом огромного московского магазина игрушек.
ВПроцокав каблуками до подъезда, она нахмурилась, поставила пакеты у двери и вернулась к машине – подёргать ручку.
- Тётьтоня приехала! – раздался детский голос откуда-то сверху. Тоня оглянулась. На третьем этаже в распахнутом окне маячила пара маленьких улыбающихся рожиц. Тоня ещё разок, для верности, дёрнула ручку, посмотрела на мигающую лампочку сигнализации и, без улыбки помахав детям рукой, пошла к двери
....
Племянники облепили её с порога, ещё в предбаннике. Пока она разувалась, малышня успела распотрошить продуктовые сумки, выудить оттуда чупа-чупсы и даже немного поспорить, кому какой должен достаться. Морщась от воплей Димки и визга Алёнки, Тоня покосилась на соседскую дверь, посмотрела на рядок поношенной детской обуви, аккуратно поставила пятисотдолларовые туфли в углу и, подхватив пакеты, шагнула в квартиру.
По коридору плыл аромат брусничного пирога – запах, знакомый с детства. Сестра всегда готовила по маминым рецептам. Тоня готовить не любила, не умела и не хотела учиться.
- Привет, родная! – Ира выплыла из кухни и протянула руки. Тоня с каменным лицом позволила себя обнять, отгоняя мысли о пятнах кулинарного жира, которые наверняка остались на новом жакете после сестриных прикосновений. – У нас уже почти всё готово. Вот только именинник раскашлялся и сопливит. Ну ничего, посидят немного с нами, потом спать уложим. Ты, может быть, хочешь кофе? Чаю? Или вот я компотик сварила.
- А где Андрей? – наконец заговорила Тоня.
- Ой, он на работе ещё. Хотел пораньше сегодня свинтить, уже с начальством договорился, но они там к концу дня какие-то программы переустанавливать затеяли или ещё что. В общем, придёт как обычно, часов в семь... а то и позже. А ты почему одна?
- Потому что, - ответила Тоня, села на поскрипывающую табуретку и достала из сумки пачку «кента». Она понимала, что сестра не хотела обидеть её вопросом. Но всё равно разозлилась.
Ирка покосилась на подкуренную сигарету, прикрыла дверь в кухню и открыла форточку.
....
- У нас там десять бабушек сидит, компьютер для них – шайтан-машина эдакая, - добродушно посмеиваясь, рассказывал Андрей. – Мне проще изобразить из себя волшебника и без объяснений всё самому переустановить, чем пытаться их чему-то научить.
- Ну так они тебя волшебником и считают. И я тебя волшебником считаю, - улыбнулась Ира. Она смотрела на мужа с теплотой, со спокойным, незыблемым счастьем во взгляде. Тоня усмехнулась в сторону Андрея:
- Нормальную работу поискать не хочешь? Нравится среди старых тёток шаманом прикидываться?
- Ну кто-то же должен, - рассмеялся Андрей. – А у меня неплохо получается. И платят прилично.
Тоня пожала плечами. Она не знала, какая у Андрея зарплата, но почему-то была уверена, что за эту сумму она бы и пальцем пошевелить не согласилась.
Они сидели в «гостиной» за раскладным столом, на котором ещё лет тридцать назад Тонина мама принимала гостей на новый год и другие семейные праздники. В прошлом году сестра с мужем насобирали денег на простенький ремонт, а Тоня внесла свою лепту в преображение родительской трёшки, оплатив установку стеклопакетов. Квартира помолодела, задышала чистыми полами и светлыми стенами, зарумянилась уютными подушками на диване и геранью на белоснежных модных подоконниках, но в целом она так и осталась советской хрущёвкой в богом забытом посёлке городского типа в двух часах езды от Москвы – тесная кухня, старая мебель, унылый двор, безликие соседи. Стеллажи в коридоре, захламлённые старыми книгами, оставшимися от отца. На стенах – панно из кости и оленьего меха, привезённые родителями с Севера. На комоде хрустальные вазы, доставшиеся Ире и Тоне от мамы, а маме – от бабушки.
Тоне здесь почему-то становилось невыносимо тоскливо, хотелось поскорее вернуться в свою пустую съёмную квартиру на Кутузовском, налить стакан бифитера и уткнуться в очередную литературную новинку. Читать, пока не начнут сами собой закрываться глаза, уснуть в благостном бездумьи, а с утра, с идеальной причёской, в идеальном костюме, ехать на своей идеальной машине на работу.
Впрочем, обитатели квартиры явно не разделяли Тониного настроя. И взрослые, и дети балдели от нового облика своего жилища. Алёнка так и называла новые окна – «тётьтонины». Ещё «тётьтониными» называли игровую приставку и роскошную железную дорогу, за которую лет двадцать назад любой шестилетка без раздумий продал бы душу дьяволу.
Извлечённый из фирменного пакета гигантский зелёный плюшевый медведь поверг именниника, Димку, в бешеный восторг. Его маленькая сестра визжала не то от счастья, не то просто за компанию с братом, безуспешно пытаясь обнять медведя – одна его лапа была вполовину её роста. Прооравшись вволю, Алёнка вскарабкалась на Тонины колени, уселась поудобнее и первым же делом потянулась к поблескивающему на краю стола айфону.
Тоня молча, поджав губы, спрятала айфон в сумку. Ирка улыбнулась. Племянница уткнулась Тоне в грудь и шумно вдохнула запах духов:
- Яблоками пахнет. Вкусно. Как чупа-чупс.
- Тётьтоня всегда пахнет чупа-чупсами, - сообщил откуда-то из-под медведя Димка.
– Она из чупа-чупсовой страны.
Алёнка осторожно потрогала крупные непрозрачные бусины, как раз на уровне её глаз спадающие с Тониной шеи.
- Это тоже чупа-чупсы. Они только притворяются бусами. – и, моментально поверив в собственную придумку, потянула особо аппетитную красную бусину в рот.
Андрей привстал, аккуратно вытянул бусину из Алёнкиного рта и, обхватив её огромной рукой, подтолкнул в сторону детской. Димка, схватив медведя за ногу, метнулся за сестрой. Из детской снова донеслись вопли. Отец семейства поразмыслил пару секунд, не стоит ли вмешаться, но потом просто аккуратно прикрыл дверь.
- А чупа-чупс, между прочим, испанцы придумали. Я недавно прочитал где-то. – Андрей снова сел за стол и посмотрел на жену. – Я бы в Испанию съездил. Там вообще всё такое… придуманное. И тепло. Пальмы, море.
- Ну так давай съездим, - легкомысленно обронила Ирка, выбирая с подноса картофелину. – Начнём экономить, подкопим денег достаточно…
- Чтоб денег достаточно было, не экономить надо, - перебила Тоня. – Чтоб денег было достаточно – зарабатывать надо больше. О каком отпуске вообще речь может идти в вашем случае? Если вы детям не можете нормальную жизнь обеспечить?
- Да нормальная у них жизнь, - начала было Ира, но Тоня перебила:
- Угу, нормальная. Для них чупа-чупсы – манна небесная. Ну взяли одного. Молодцы, благородный поступок. Но вторую-то зачем рожала? Своего захотелось?
- Мы разницы не делаем, - вмешался Андрей. – Они у нас оба – свои. А чупа-чупсы... ну, чупа-чупсы. Много сладкого вредно... и вообще, - он улыбнулся. – Ты им приносишь все эти штуки, и они считают тебя принцессой. Волшебной гостьей из сказки. Прекрасная белокурая Тётьтоня, которая приходит на праздники, пахнет конфетами, носит почти хрустальные туфельки и дарит подарки. Этакий их персональный Дед Мороз.
- Снегурочка, скорее. Они тебя обожают, - добавила Ира. – Ты уезжаешь, а они потом неделями твои словечки повторяют. Алёнка так прямо и говорит – вырасту, мол, и стану, как Тётьтоня. И подружкам в садике про тебя рассказывает.
- Да причём тут я-то? – опять разозлилась Тоня. – Я о детях говорю.
- Кстати, о детях. – Андрей неожиданно подмигнул, - когда племянниками порадуешь уже?
- Когда заработаю на этих племянников – тогда и порадую. Я вот так – как вы – не могу. Я понимаю, что если я рожу ребёнка – мне его надо воспитывать, надо кормить, надо обучать. Чупа-чупсами надо обеспечивать.
- Начинается. – буркнула Ира.
Тоня замолчала. И то верно, разговаривать с ними на эту тему бесполезно – сколько раз уже проверено практикой.
Страшно захотелось курить.
....
Детей уложили спать пару часов назад. Ещё час назад сдался Андрей – он откровенно клевал носом и голова его, подпёртая рукой, тяжелела с каждой минутой. В очередной раз поймав в поле зрения полупрозрачные сгустки сновидений и спутав их с реальностью, он тряхнул головой, извинился и ушёл в спальню. Тоня засобиралась было домой, в Москву, но Ира уговорила её остаться на ночь.
Они уже унесли тарелки с салатом и печёной картошкой, сложили, стараясь не шуметь, старый стол и сидели теперь в полутёмной кухне, прихлёбывая чай под тихое бормотание маленького чёрно-белого телевизора.
- Что-то ты слишком много куришь. – Ира в очередной раз встала, чтобы открыть форточку, и неодобрительно смотрела на сестру. – Полпачки за вечер... Ты же современная женщина, на фитнесы всякие ходишь, должна понимать...
- Не нуди. Как мама, ей богу. «Ты должна то, ты должна сё».
- Сама не нуди. Мама тебя шпыняла, потому что ты её любимица была. – Ирка взъерошила Тонины соломенные прядки.
- Обычно немножко по-другому бывает: любимиц балуют, а старшеньких шпыняют. – Тоня вдруг неожиданно для себя вновь почувствовала забытую, казалось, обиду.
- Эх, Антонина. Ты у нас в семье самая умная, а главного не сообразила. Она тебя потому и шпыняла, что ты – редкой способности человек. Ты можешь видеть мир чётко, ясно и без сомнений. Она тебя подхлёстывала, чтоб ты эту способность не променяла на водку по подъездам, как твои одноклассницы.
- Так я всё равно пила водку по подъездам. И курила уже тогда, между прочим.
- Ну это понятно. И мама знала. Все пили и курили, так или иначе. И я тоже. Девяностые же. Обычное развлечение ученицы лицея искусств в захолустном городке захолустной страны. Но ты понимаешь – мама знала, что тебе мозгов хватит перебеситься и за ум взяться. Со мной у неё такой уверенности никогда не было.
- Угу, и поэтому мне тебя с утра до вечера в пример ставили.
- Ты ёрничаешь, а это ведь так и есть на самом деле. Потому что если б мама наоборот делала – тебя в пример мне - то мне бы давно уже настали кранты. Потому что я-то понятия не имею, как мир устроен. Как надо поступать, как надо жить. Мне пару раз ткни в морду «положительным примером» - я не загорюсь желанием переплюнуть, понимаешь? Я решу – ну раз, мол, я такое дерьмо на фоне этого «положительного примера» - так тому и быть. Раз я дерьмо – дерьмом и помру, типа. Пускай другие покоряют вершины. А я пойду дальше водку по подъездам пить. Я уверена, что именно так и произошло бы. Я ж себя знаю.
- А если б я пошла дальше водку пить по подъездам?
- Неа, родная. Не пошла бы. Как раз потому, что ты точно знаешь, как надо жить. Меня спроси – как? – и я начну мычать, блеять, подходить к вопросу с одной стороны, с другой стороны, в итоге в очередной раз захлебнусь в болоте собственной трусости. Я очень боюсь определённости и ответственности. Если бы я была Господом Богом, до сих пор бы маялась вопросом – а каким должно быть первое слово? А уж хляби от твердей отделить и подавно не смогла бы. А тебя ночью разбуди, спроси, и ты всё и всех пронумеруешь, каталогизируешь и по полочкам надлежащим разложишь. Если понадобится – в семидневный срок легко уложишься. А то и быстрее. Господь был явно твоей породы чувак, но у него не было компьютеров, а у тебя есть. – Ирка улыбнулась. – И тебе даже шаманы не нужны, чтобы переустановить программу. И мама это всегда знала.
- Ты это говоришь, чтобы мне приятно сделать. – Тоня вдруг засмущалась и, с непривычки, чуть было не разозлилась опять на сестру. – Маму-то мы уже спросить не можем.
- Нет, Тонь. Я это тебе говорю, потому что это правда. Это один из редких, редчайших случаев, когда я точно знаю, что права. Это для меня такая же истина, как то, что... ну, например, что молоко – взесь жиров в воде. Или что вода закипает при ста градусах.
- Вообще-то не всегда при ста градусах... – начала было Тоня, но Ирка протестующе, с театральным ужасом на лице, прижала руки к ушам и яростно замотала головой:
- Нет! Пусть закипает при ста градусах, и точка. Иначе у меня в голове совсем бардак будет.
Тоня махнула рукой. Ирка была из тех, кто никогда (сколько ни объясняй) не сможет запомнить, как работает телефон или телевизор, и почему огромные тяжелые самолёты держатся в небе, и как электричество бегает по проводам. Таким людям проще считать достижения цивилизации магическими приспособлениями, вроде ковра-самолёта или скатерти-самобранки, эдакими бытовыми каждодневными чудесами. Раньше это Тоню чудовищно злило, казалось блажью и нежеланием думать. А сейчас вдруг стало понятно, что сестра вряд ли по собственной воле выбрала себе такое мировосприятие.
Ирка встала, включила чайник. Залила кипятком заварку, добавила в чай варенья. Отпила глоток и тихо заговорила:
- А насчёт «сделать приятно». Я давно уже сказать хотела. Приятно тебе только ты сама можешь сделать. Нет, ну я тоже могу, конечно – вот, пирог брусничный ты любишь, я об этом знаю и специально его пеку. Но тут, понимаешь, тоже в конечном итоге всё в тебя упирается. Если б ты не любила брусничный пирог – толку-то от него было бы? Я его пеку, а тебе пофиг, и никому от этого не становится приятно. Приятность зависает в межгалактическом пространстве, одинокая и невостребованная.
- Опять ты со своей шизотерикой. Ну любила б я тогда рыбный пирог.
- Вот. И я бы пекла для тебя рыбный. Но обязательно нужно, чтоб ты его любила, сечёшь?
- Нет.
- Ну ты же любишь ещё что-то, кроме брусничного пирога?
- Не знаю. Читать нравится. Туфли. Собаки. Ну, дождь любила в детстве. Секс люблю. Не знаю. Отстань. Я об этом не думаю.
- А я знаю, что ты не думаешь об этом. Ты почти не улыбаешься, почти не удивляешься. Почти не радуешься. Ничего не любишь. Даже не пытаешься.
- Как можно пытаться радоваться? Как можно пытаться полюбить что-то? – Тоня устало потянулась за очередной сигаретой. – Особенно в Москве.
- Да запросто. Берёшь – и любишь. Ты про деньги сказала – чтобы их было много, нужно не экономить, а зарабатывать больше. Так и тут. Надо больше любить. Инвестировать любовь, если тебе так понятнее, а потом получать прибыль - Ирка показала язык. – А ты сидишь на сундуке с золотишком и чахнешь, как Кащей. Экономишь.
Тоня хотела было возразить, но не нашлась. Бросив сердитый взгляд на сестру, отрезала себе добрый кусок пирога. Хлёсткий ответ не придумывался, пришлось с подчёркнутой увлечённостью пялиться в чёрно-белые лица на экране маленького телевизора. Ирка потянулась, отхлебнула чаю, потёрла глаза:
- Я, наверное, спать пойду. Детей на диван в гостиную перетащу, а тебе постелю в детской. Ты давай не сиди долго. Споки-ноки.
- Споки-ноки, - буркнула Тоня, не отрывая глаз от чёрно-белого мельтешения.
....
В детской всё ещё пахло брусничным пирогом. Тоня лежала, обняв зелёного медведя, и смотрела на тени ветвей на потолке в квадрате бледно-жёлтого света: всё тот же фонарь у подъезда, что светил много лет назад. Только узор теней поменялся.
Без предупреждения, тихо, даже робко пришёл дождь, забарабанил легонько по подоконнику, потом всё сильнее, настойчивее. Начался ливень. Комната осветилась на долю секунды молнией, а через десять ударов сердца где-то далеко проснулся гром.
Тоня вспомнила, как в детстве, во время грозы, успокаивала Чапу – подобранную отцом дворнягу, из умильного крошечного щенка вымахавшую в здоровенную бестолковую лошадь, явно состоящую в родстве с немецкими овчарками. Ласковая на грани слабоумия, говорил папа. Услышав раскаты грома, Чапа на полусогнутых лапах кралась вдоль стенки в детскую и, прячась под письменный стол, тихонько поскуливала. Тоня на четвереньках забиралась в убежище, садилась рядом и обнимала Чапу за длинную шею. Первую пару минут собака непрерывно дрожала, тревожно ёрзая и переминаясь передними лапами, а потом успокаивалась, расслаблялась и, шумно сопя, аккуратно вытягивалась на ковролине. Тоня, свернувшись калачиком, ложилась рядом, а пару раз даже стягивала с постели одеяло и засыпала прямо под столом - рядом с горячей, чуть пахнущей уличной пылью Чапой.
....
Дождь пришёл надолго. В квадратах света на потолке ползли тени от воды, стекающей по оконному стеклу. Аромат брусничного пирога впитался в зелёную шерсть медведя. Капли выбивали рваный ритм. Тоня закрыла глаза и стала слушать.
