Есть особая прелесть в том, чтобы встать до рассвета. В доме тишина. Спит всё, от собаки до будильника. Заглядываю за плотные шторы – там синяя темнота и в свете фонаря лениво падает снег. Зима вытряхивает над Городом свою шубу, прежде чем спрятать её в антресолях.

     Допиваю кофе и снова отгибаю край шторы. Темнота растворяется, синий становится ярче, снег - реже.

     Если упасть спиной в сугроб рядом с фонарём – когда идёт снег, пока сумерки ещё густые – время притормаживает. Снежинки выплывают из непрозрачной синевы, медленно скользят по воздуху в оранжевом свете, зависают, падают на щеки, на губы, на ресницы, так медленно, что кажется – пока одна летит от фонаря до щеки, успеваешь подумать сто тысяч мыслей. Но с каждой снежинкой мыслей всё меньше. Может, прочищается сознание, может, мёрзнет затылок, может, одновременно. Первое благодаря второму.

     Но это зимнее развлечение. Для него нужны сугробы и особый, зимний, склад ума. Весна – пора не медитации, а ажитации. Чернильная синева неба уже щедро разбавлена водой – этим цветом можно рисовать ирисы. Рваными, неровными, беспокойными, как сама весна, взмахами кисти.

     Через полчаса, когда я выгоняю машину из гаража, в голубоватом воздухе парит серебристая взвесь – опоздавшие снежинки, слабенькие, неровные, редкие. Выпавшие уж точно просто затем, чтобы не ждать следующей зимы.

     В потоке света от фар последние снежинки этой зимы кружатся в микро-вихрях, сверкают, как блёстки, осыпающиеся с роскошного наряда. Под шубой у Зимы – вечернее платье, она умеет уходить красиво. Холодная, стильная, зрелая и ироничная – лилию на плече ей когда-то накололи за надменную несговорчивость.

     Я еду на юго-восток. Дорога тянется под серебристым небом вдоль бесконечных полей, на горизонте – горы, по сторонам – домики, в окнах свет, из труб – дым. Здесь не было снега этой ночью, но на еловых лапах лежит иней. И на дороге тоже – слышно, как шелестят шины, стирая с асфальта тонкое серебряное напыление. Свет фар уже почти незаметен, солнце с обратной стороны горизонта уже подобралось к краю гор и вот-вот зацепится за них пальцами-лучами. Секунда, другая – и вот уже всё вокруг залито полупрозрачным бледным золотом. Силуэты гор теряют чёткость, и полотно дороги превращается в сияющую ленту цвета пшеницы.

     Восход. Теперь всё завертелось быстрее – и воздух из бледно-желтого окрашивается в бледно-розовый, потом в размытый оранжевый, потом – в выцветший голубой.

     Матовое, меняющее оттенки от белого до меди, солнце подсвечивает золотом длинные облака на горизонте, растапливает иней на ветвях, нещадно слепит, отражаясь в мокрых изгибах дороги. Мелкие камни у обочины отбрасывают длиннющие тени, черепичные крыши домов становятся ярче, и крест на церквушке бликует так яростно, словно солнце передало ему часть своих осветительских полномочий.

     Окантовка гор чёткой линией очерчивает горизонт, тени – стоит отвлечься – и уже вдвое короче. И вот, наконец, я еду под ярким, ещё по-зимнему синим небом, прячась от уже по-весеннему тёплого солнца за козырьком. И по-моему, только что мне показали лучшее шоу в мире.