В самолёте я взяла рыбу. Выбор был – рыба или курица. Курица – она что, она с детства знакома. Курица тебе и курица. А рыба – хоть какое-то, но приключение. Волнительное предвкушение. Красная или белая, например? Прямо рулетка. В рамках восьмичасового полёта не похвастаешься приятными острыми ощущениями. Обычно если острое и во время восьмичасового полёта – то скорее всего неприятное. Но рыба оказалась отличной. И бонусом сюрприз – «космонавтская» картошка. То есть обычная порошковая. Но это она для вас обычная порошковая, а для меня – «космонавтская». Для меня и для ещё двадцати детей, которые были со мной в одной группе в том маленьком северном детском садике на краю света.

Я не знаю, откуда она, эта порошковая картошка, взялась в начале восьмидесятых у нас в садике. Вроде гуманитарную помощь из стран загнивающего капитализма тогда ещё не присылали. Может, программа спецснабжения – в края, где настоящая, нормальная человеческая картошка плохо корни пускает в вечной мерзлоте. Ну да ладно. Важно то, что на вкус эта «космонавтская» картошка была омерзительной. Сама по себе. А в сравнении с домашним пюре – просто отрава. Ну, были, конечно, в группе малолетние троглодиты, которые не моргнув глазом эту отраву с тарелки слизывали. То есть не только эту, а вообще любую отраву. Но их было мало, и я в их число не входила. Да и кормили нас в садике обычно очень вкусно. Но вот эта картошка...

Воспитательницы несколько дней бессильно наблюдали, как дети во время обеда размазывают пюре по тарелкам. А потом придумали вопиющую в своём коварстве уловку. Торжественно объявили наивным подопечным, что именно этой картошкой «в наш век - век спутника!» питаются доблестные советские космонавты на орбите. Из тюбиков. И кто картошку эту прилежно кушает – тот, значит, приобщается к прогрессу и освоению космоса. И (как сейчас помню, румяная нянечка вздевала перст к белёному потолку) имеет все шансы сам стать космонавтом! Вот так-то.

Тут уже не помню, как остальные, а я ела, как миленькая. Минут семь морально настраивалась, ковыряя картошку вилкой, оставляя на ней рисунки наподобие кругов на полях и животных из пустыни Наска. А потом вдруг набирала на вилку побольше мерзкой безжизненной массы и быстро-быстро глотала, чтоб как можно меньше этой гадости на вкусовые рецепторы попало. Ну то есть про вкусовые рецепторы-то я, конечно, в том возрасте знать ничего не знала. Но как-то нутром чуяла, что так оно проще – быстренько заглотить, запить хорошенько компотом и ещё сухофруктной черносливкой зажевать, чтоб наверняка.

И это я не из солидарности с отечественными дефлораторами звёздного неба. Очень уж мне самой хотелось стать космонавтом. С белозубой улыбкой, в шлеме с четырьмя красными буквами бороздить просторы вселенной.

И бороздить я их собиралась не бестолково, туда-сюда хаотично, а поперёк, через всю Вселенную к её краю. Сколько раз, сидя перед фаянсовой тарелкой с ободком из синих цветочков, я представляла себе, как, глядя в лобовой иллюминатор, жму на кнопку снижения межзвёздной скорости, защёлкиваю прозрачное забрало на гермошлеме и, тяжело топая скафандровыми ботинками по стальному решётчатому полу, подхожу к выходу.

Корабль окончательно останавливается, из тамбурного отсека откачивается воздух, и я нетерпеливо проскальзываю через размеренно разъезжающиеся двери.

И вот он – предел. Конец. Панцирь мира. Я, на пуповине воздуховода, отлетаю от корабля, плыву в вакууме несколько десятков метров и легонько стукаюсь стеклом шлема об этот панцирь.

Звука нет, в космосе нет звуков. Но я об этом ещё не знаю и потому слышу тихий такой полу-стук, полу-звяк. Стукаюсь шлемом ещё раз. И ещё... и ещё... от растерянности, от безмыслия, от тихого потрясения – вселенная конечна! – и от невозможности узнать, что там, с другой стороны... я упираюсь руками в панцирь и аккуратно бьюсь об него шлемом.

И от бессильного понимания, что никогда, никогда не узнать мне, что там, за панцирем… и от ещё более горького, мрачного предчувствия, что и до самого панциря я в своей жизни никогда не долечу, становилось мне всё противно – и садик в целом, и нянечки в частности, и особенно ненавистной была эта «космонавтская» картошка. Как издёвка от края вселенной, до которого мне никогда не добраться.

А сейчас – ничего, съела под рыбку. Вкус тот же, но почему-то совсем не противный. Помню, как в первый раз уже в конце девяностых мы с мамой ради интереса купили упаковку пюре быстрого приготовления. Замесили, разложили по тарелкам, я загребла полную вилку, попробовала и замерла. Накрыло, как панцирем, ощущениями – вот садик, вот нянечки, вот тихонько жужжащие лампы над головой, вот компот и тарелка с синими цветочками. И вот я в шлеме.. в вакуумной черноте, прижав руки в перчатках к равнодушной скорлупе мира, бьюсь и бьюсь об неё в безнадёжной тоске стеклянным забралом... звяк... звяк... звяк... и где-то в глубине души мне безумно, до трусливой дрожи в коленях, интересно – если ударить посильнее... что разобьётся быстрее, стекло или панцирь?

В проходе замаячили стюардессы, собирающие пустую посуду. Я доела остатки рыбы с картошкой и закусила булкой с маслом, глядя в иллюминатор. Где на тёмном покрывале облаков – светящиеся оранжевым пятна. Факелы на нефтевышках.